Император Цзянши

Китайский фольклор не оставляет ожившего мертвеца в одном облике: он заставляет его восходить по ступеням. «Цзы бу юй» Юань Мэя (1788) излагает эту лестницу и приберегает название цзянши-ван, «царь цзянши», для самого могучего образчика, того, что уже не поддаётся обычным средствам. Ещё выше та же традиция помещает две формы, которые перестают быть трупами в привычном смысле: ханьба, что удерживает ян и не даёт пролиться дождю над той округой, где он лежит, и кун, который извергает огонь и дым и способен тягаться с драконами.

Этой вершине придали императорское лицо по вполне определённой причине. Традиция приписывает могущественным покойникам особенно густое ци, а великие китайские мавзолеи, и гробница Цинь Шихуана в Сиане среди них, соединяли в себе разом богатство, манившее грабителей, и страх перед тем, что пробудит их осквернение. Из совпадения этих двух вещей, богатой гробницы и вскрытой гробницы, и родились предания о немёртвых стражах в запечатанных покоях.

Цзянши высокой ступени отделяет от обычной формы не столько сила, сколько воля. Он хранит часть памяти о том, кем был, и действует с хитростью, тогда как низшие формы движутся чистым побуждением и никого не узнают. Оттого он единственный, кому традиция приписывает нечто вроде замысла: он стережёт то, что похоронили вместе с ним, и набрасывается на того, кто вскроет покои.

Его ци так густо, что тянет за собой окрестных низших мертвецов, притянутых к нему, как опилки к магниту; народный рассказ читает это притяжение как приказ, и отсюда идёт образ покойника, распоряжающегося другими покойниками. Он к тому же не поддаётся обычным даосским талисманам: жёлтой бумаги, которой довольно, чтобы обездвижить прыгающего, здесь не хватает, и лишь печати и обряды более высокого чина способны его подчинить. Плоть, не истлевшая и через столетия, держит собою всё остальное, и потому исконное средство против высоких ступеней — не бумага на лбу, а раскопать и сжечь.

Его символика соединяет эмблемы китайской царственности со знаками смерти и порчи: лунпао, расшитое драконами, нефритовую печать, подвеску сана, почерневшие или осквернённые. Она воплощает тревожную инверсию конфуцианского порядка, при которой государь, обязанный оберегать согласие и принимать почитание потомков, становится опасностью для того самого народа, что его чтил.

Он понятийно противостоит небесной лисе (хули-цзин), которая восходит даосским совершенствованием к божественному: цзянши имперского ранга воплощает обратный путь, путь земной власти, что вместо очищения разлагается в не-смерти. Один поднимается усердием, другой остаётся внизу накоплением, и эта симметрия делает их двумя противоположными вершинами китайского воображения о сверхъестественном. Как венец цикла цзянши он выражает к тому же вполне осязаемый страх: что и величайшие не минуют «плохо закрытой» смерти и что чем крупнее был покойник, тем хуже то, что поднимется из его гробницы.

Стоит датировать то, что эта фигура являет сегодня. Немёртвый император, который пьёт кровь укусом и водит вышколенные полки мертвецов, не происходит из цинского фольклора: это разработка гонконгского кино восьмидесятых, начинающаяся с «Мистера Вампира» (1985) Рикки Лау, и позднейшей игровой культуры, которая закрепила цзянши как вампира и придала ему командную иерархию военного образца.

Исконная основа цзянши, включая его высшие ступени, — поглощение ци, а не крови; а власть над другими мертвецами в текстах есть притяжение, а не повиновение. Ничто из этого не отменяет современной версии: именно её узнаёт почти всякий и именно она дала фигуре нынешнюю жизнь в кино, комиксе и игре. Но полезно знать, что здесь от восемнадцатого века, а что от двадцатого, ибо статья сводит оба слоя, а в «Цзы бу юй» есть лишь один из них.