Си'лат

Сиъла (во множественном числе саали) — джинния из доисламского арабского фольклора. Первое, что о ней стоит сказать, — это то, о чём почти никогда не говорят: в древнейших источниках она не отличается от гуля. Оба слова называют одно и то же существо, и классические лексиконы дают их как синонимы. Разделение появляется позже, и когда оно приходит, это различие пола, а не вида: гуль остаётся самцом, сиъла — самкой. Словари, собранные Эдвардом Уильямом Лейном, определяют её вдобавок как самую хитрую в этом разряде джиннов, что немало значит для целого разряда обманщиков.

Живёт она в пустошах. Не во дворце, не в оазисе и не в пещере с сокровищами, а на тех участках пустыни, где нет ни тропы, ни колодца, ни того, кому можно крикнуть. Эта подробность — не декорация. Её должность, как её описывают источники, состоит не в том, чтобы убивать, а в том, чтобы сбивать: уводить с дороги того, кто идёт один. В пустыне этого достаточно, и потому сиъле не нужны когти. Она убивает, ни к кому не прикасаясь, единственным орудием, какое здесь и требуется, — неверным направлением.

Её имя часто переводят как «ведьма» или «карга», и оба перевода её обедняют. Арабский говорит нечто более неуютное: джинния, способная выглядеть чем угодно и почти всегда выбирающая выглядеть женщиной.

Перемена облика — то, что её определяет, но источники прибавляют условие, которое делает её куда занятнее совершенного оборотня: сиъл узнают потому, что превращение никогда не смыкается до конца. Всегда остаётся что-то от зверя (ступня не женская, след не тот, часть тела, не согласная с остальным), и кто умеет смотреть, тот видит. Эта щель и есть единственная защита путника, и она объясняет, почему в рассказах спасение приходит не от оружия, а от внимательного взгляда, брошенного не вовремя.

Остальное — то, чего и ждёшь от джиннии дорог. Прежде всего голос: её слышно раньше, чем видно, и доносится он дальше, чем должен бы. Затем знание местности, которое в пустыне дороже силы и позволяет ей быть там, где её не ищут, и не быть там, где ищут. И длительность: как и прочие джинны, она не стареет ничьим темпом, так что путник всегда встречает того, кто пробыл здесь дольше, чем ему осталось жить.

Стоит сказать и о том, чего у неё НЕТ, потому что ей это охотно приписывают. Нет иллюзорного дворца, нет изготовленного оазиса, нет обряда с вином и финиками, нет двора пленённых любовников. Эта версия — позднее наращение, прилипшее к образу. Сиъла источников не строит декораций: она пользуется пустыней, которая построена давно и не прощает.

Рассказ, объясняющий её лучше всего, — не страшный, а свадебный. Доисламское предание говорит, что человек по имени Амр ибн Ярбу взял сиълу в жёны и имел от неё детей. От этого потомства и пошли Бану Сиълат, «дети сиълы»: названный и признанный человеческий род, который знал о себе, что наполовину джиннского происхождения, и не скрывал этого. Подробность примечательная, ведь речь идёт не о явлении и не об испуге, а о доме, о детях и о родовом имени.

Женщина жила с ним, пока однажды не увидела в небе молнию. Увидев её, она поднялась и ушла, и не вернулась. Молния была знаком её собственного рода, и удержать её было нечем.

Такой конец переворачивает всё, чего ждут от чудовища. Сиълу пустошей никто не побеждает: ни герой её не убивает, ни заклятие не связывает, ни святой не изгоняет. И замужняя сиъла тоже не побеждена. Она просто уходит, потому что так сказало ей небо, оставляя мужа, детей и имя, которое потомки продолжали носить. Эта история не о том, как одолеть существо, а о том, что с ним прожили жизнь — и что уйти решило оно само.

В этой энциклопедии сиъла поставлена рядом с обольстительными женщинами-зверями Восточной Азии (девятихвостой лисицей и её разновидностями) как облик одного архетипа в разных культурах. Скажем прямо: это родство — наша классификация, а не утверждение арабского фольклора; источники, называющие её, ничего не знают о китайских или японских лисицах.