Тиянак

Когда имя впервые заносят на письмо, оно не обозначает никакого младенца. В 1589 году францисканец Хуан де Пласенсия рассказывает, что тагалы верили: если женщина умирала родами, её и дитя постигала кара, и по ночам было слышно, как она причитает; вот это, говорит он, они и звали патианак. То есть в древнейшем свидетельстве патианак — это умершая родами мать вместе с её ребёнком, а определяет его ночной плач. Тагальский словарь Носеды и Санлукара в середине XVIII века записывает его просто как «домовой или дух», даёт тианак и туманор в синонимы и отсылает к статье о тигбаланге, с которым он делит ячейку. Имя к тому же принадлежит куда более широкой семье: Блюментритт в 1895 году ставит его рядом с понтианаком и пунтианаком Малаккского полуострова и голландских островов, сунданским кунтианаком,ханту-баранаком юго-восточного Борнео и мино-коканаком даяков Саравака — все они духи, рождённые смертью в родах. А вот чего повторять не стоит, так это разбор слова как «детоубийца»: это народная этимология, и современная лексикография её отвергает.

То, что описывают источники, — не младенец, а плач. Глава, которую Мариано Понсе посвятил ему в 1890 году, говорит об этом прямо: он является то в облике новорождённого, то в облике собаки, свиньи или деревяшки, и в том и в другом виде его узнают по писку, похожему на писк новорождённых. Блюментритт повторяет тот же перечень пять лет спустя. То есть постоянно не тело, которое меняется, а звук. И то, что он с ним делает, тоже не то, о чём сегодня говорят первым делом: он водится в безлюдных и глухих местах, говорит Понсе, где сбивает с пути проходящих путников, так что если пешеход не добрался туда, куда шёл, сомнений нет — это влияние тианака. Сам Понсе рассказывает о слуге, которого ночь застигла в полулиге от селения: он услышал детский плач, пошёл искать и нашёл лишь визжащую деревяшку. А до того, в 1731 году, Томас Ортис приписывал ему две вещи: дурной исход родов, ради чего он прятался на дереве возле дома роженицы и пел на манер гребцов, и то, что путники сбиваются с дороги.

Лучше всего засвидетельствована тагальская земля, то есть Лусон: оттуда и Пласенсия 1589 года, и словарь XVIII века, и известия, которые Ретана ещё в 1894 году давал о Батангасе, где поверье оставалось живым среди сельских людей. Южнее, у субанов Минданао, Блюментритт записывает разновидность патианай, о которой говорит, что взятая на руки она — прекрасное дитя, а опущенная наземь обращается в червя, которого беременным женщинам следует крепко остерегаться. А в Биколе местное слово, патиянак, делает его отпрыском асванга: это хорошо засвидетельствованная областная версия, а не общее объяснение существа, и так это и надо говорить. Что до оберегов, предание знает несколько, и ни один не тот, что стоял в этой статье. Самый старый — у Ортиса в 1731 году, и он обескураживает: чтобы снова найти дорогу, путники раздевались и обнажались, потому что тогда уже патианак их боялся и не мог более сбивать с пути. Другой, записанный в том же собрании 1890 года, что отвело ему целую главу, — надеть рубаху наизнанку; и это средство принадлежит ему, а не тигбалангу, хотя нынче его чаще приводят для второго.

Образ, определяющий тиянака сегодня, — брошенный новорождённый, который плачет, чтобы сострадательный путник взял его на руки, и который тогда показывает зубы и когти и нападает, — есть поздняя ступень предания, и её следует датировать, а не принимать за древнюю. Ни один из общедоступных источников её не несёт. В 1589 году патианак — умершая родами мать; в 1731-м он мешает родам и сбивает с пути; в 1763-м Мосо сравнивает его с пигмеем и ставит рядом с тигбалангом; в 1803-м Мартинес де Суньига называет его вместе с асуангом врагами родов и детей; в 1890-м и 1895-м это дух, что плачет как младенец и сбивает с дороги; а в 1921-м Дин Фанслер в своём примечании всё ещё определяет его так: озорной дух рождения, живущий в лесах и полях и по ночам сбивающий путников с пути. Более того: в сказке, где они появляются, патианаки благосклонны и дают слепцу пищу и кров. Единственный жест «взять на руки», который записан старыми источниками, не тагальский, а субанский, на Минданао, и кончается он не нападением, а червём. Рассказать об этом — значит ничего у существа не отнять: это прибавляет ему четыре века. И по той же причине из этой статьи надо изъять два родства, приписанные ей без опоры: с китайским цзянши и с японской косодатэ-юрэй. Первый — окоченелый труп, который прыгает и не имеет к родам никакого касательства; вторая — умершая мать, что возвращается покупать сладости своему ребёнку, то есть противоположность приманки. Настоящее же родство, и это говорит Блюментритт в 1895 году, — с малайским понтианаком.