Понтианак

Понтианак — это призрак женщины, умершей в родах, и древнейшее свидетельство о ней не малайское и не английское, а португальское: в описании Малакки, которое Мануэл Годиньо де Эредия датировал в Гоа 24 ноября 1613 года, есть глава о колдуньях, и в ней он описывает разряд, называемый им «понтеанас»: их находят висящими на высоких деревьях, и о них, говорит он, рассказывают, что это женщины, умершие в родах, и что потому они враждебны мужчинам. За сто пятьдесят восемь лет до того, как появился носящий это имя город, определение уже сложилось целиком. Ньюболд передаёт его по-английски в 1839 году и добавляет облик: её обыкновенно видят огромной птицей, испускающей нестройный крик; она бродит по лесам и кладбищам, является мужчинам в полночь, изводит детей и беременных и вызывает у них выкидыши. Пятнадцатью годами позже Вет описывает её с Борнео: она является нагая, с распущенными волосами, среди мучительных стонов, и до того враждебна мужчинам, что одна мысль о встрече с нею под деревом капок, а это её излюбленное седалище, леденит кровь и самому невозмутимому. Имя восходит к «мати беранак» — «умерла в родах». Это стоит проговорить точно, потому что Скит перевёл оборот в 1900 году как «мертворождённый» и заключил отсюда, что понтианак — младенец, а не мать: приставка ber- превращает anak, «дитя», в глагол, и речь в этом обороте идёт о женщине, а не о ребёнке.

Султан Абдуррахман вышел из Мампавы с пятнадцатью судами 23 ноября 1771 года, отыскивая место для основания города. Он выбрал слияние Капуаса и Ландака, а против мыса лежал островок, печально известный как жилище ужасных призраков. Вет рассказывает, что он сделал: велел выстроить свои прау вокруг острова и часа два обстреливал его, чтобы разогнать понтианаков, ибо так звались призраки, давшие этому месту своё имя, и первым спрыгнул на берег с парангом в руке. Первые хижины поднялись 7 января 1772 года. Направление заимствования здесь существенно, а рассказывают его обыкновенно наоборот: не существо названо по городу, а город назван по существу. Вет прибавляет ещё трезвое замечание, о котором не стоит забывать: ужасы того островка были не только воображаемыми, потому что он служил и пиратским логовом.

Немалая часть того, что рассказывают о понтианаке сегодня, не встречается ни в одном источнике до 1950 года и заслуживает датировки. Железный гвоздь в затылке — самый повторяемый её мотив — отсутствует и у Ньюболда, и у Вета, и у Скита, и у Уилкинсона, и у Аннандейла с Робинсоном, и у Гимлетта. Что там действительно есть, у Скита и в 1900 году, так это другое: лангсуир приручают, обрезав ей волосы и ногти и запихнув их в отверстие на шее. Гвоздь — позднее двойное смещение, и орудия, и самого существа. Не старо и белое платье: Вет видит её нагой, а Скит одевает лангсуир в зелёное. Запах франжипани не встречается ни в одном источнике XIX века, хотя само дерево засвидетельствовано с середины столетия как кладбищенское растение — вот то звено, из которого мотив потом вырос. Перевёрнутый младенческий плач, далёкий, когда она близко, и близкий, когда она далеко, не имеет свидетельств ранее нынешнего века. И банановое дерево — не её дерево: старые источники называют капок. Зато старо то, что обыкновенно приписывают кинематографу, — что она нападает на мужчин: Ньюболд пишет об этом в 1839 году, и куда грубее любого фильма. Кино Юго-Восточной Азии, начиная с «Понтианака» студии «Кэтэй-Керис» 1957 года, закрепило узнаваемый ныне образ, но выдумало его не целиком.

В Индонезии её зовут кунтиланак, и это то же самое существо: официальный индонезийский словарь оставляет слово «понтианак» за городом, а «кунтиланак» определяет как женского духа, который уносит малых детей и досаждает только что родившим. Фердинанд Блюментритт собрал в 1895 году список родственных имён, и он до сих пор остаётся лучшим: понтиянаг и пунтиянаг на Малаккском полуострове и на голландских островах, мино-коканак у даяков Саравака, ханту-баранак на юго-востоке Борнео, бечу-матиана на Ниасе, кунтианак у сунданцев. На Филиппинах заимствование оставило грамматический след: тагальский взял pontianak, сделал из него patianák, а затем, приняв первый слог за тагальскую приставку pa-, отбросил его, откуда и вышло tiyanak. Брат Хуан де Пласенсия ещё в 1589 году отмечает, что патианак — это умершая в родах женщина вместе со своим ребёнком, и ночью слышно, как оба стенают; это подтверждает, что странствовала мать, а не младенец. С лангсуир же связь проще, чем принято рассказывать: это два имени одного и того же прообраза, и нынешний малайский словарь закрывает вопрос, определяя каждое из двух через другое.