Молох

Имя Молоха описывает не персонажа, а должность. За ним стоит семитский корень м-л-к, «царствовать», тот же, что в еврейском мелек, «царь», и тот же, что звучит в Милкоме, национальном боге аммонитян. Форма «Молек», которую доносит еврейский текст, аномальна: она несёт согласные слова мелек с гласными слова бошет, «стыд». Этим приёмом писцы обезвреживали имя, не переставая его писать. Слово, которое мы читаем, доходит до нас уже намеренно искажённым теми, кто его переписывал.

Мест всего четыре, и они кратки. Левит 18:21 и 20:2-5 запрещают «проводить через огонь» сына «для Молека». Четвёртая книга Царств (23:10) сообщает, что царь Иосия осквернил Тофет в долине Бен-Хинном, чтобы никто больше этого не делал. Иеремия (32:35) повторяет осуждение и добавляет неудобную подробность — совершалось это на высотах, посвящённых Ваалу. Ни в одном из четырёх мест не описан тот, кому приносят, ему не приписаны ни миф, ни родословие, ни облик.

Отсюда начинается спор, живой до сих пор. Одни читают «Молек» как имя божества, другие — как название обряда: в пунических надписях Карфагена и Сардинии эти три согласные обозначают вид приношения, а не того, кто его принимает. Если верно второе, Библия запрещает церемонию, а не называет божество, и Молох родился из прочтения.

В Библии слово «тофет» называет один определённый участок в долине Бен-Хинном под Иерусалимом. Археологи одолжили его для другого: для открытых святилищ Карфагена, Мотии, Норы и Сульциса, где были погребены тысячи урн с кремированными останками новорождённых и ягнят, накрытые стелами с посвящениями богине Танит и Ваал-Хаммону. Карфагенское раскапывают с 1921 года, и оно остаётся крупнейшим известным детским кладбищем древности.

Что означают эти урны — второй большой спор. Одни видят подтверждение того, о чём писали греческие и римские авторы, враждебные Карфагену; другие возражают, что детской смертности той эпохи хватило бы, чтобы заполнить такой участок, и что кладбище — не жертвенник. Формула стел, благодарящая за исполненный обет, допускает оба прочтения. Чего ни одни раскопки так и не дали — это бронзовой статуи с печью внутри.

Потому что этот образ — металлический колосс с бычьей головой, руки, склонённые над огнём, ребёнок, соскальзывающий в раскалённое чрево, барабаны, заглушающие крик, — не ханаанский и не финикийский: он средневековый. Диодор Сицилийский в I веке до нашей эры описывает бронзового Кроноса в Карфагене, чьи руки опрокидывали приношение в горящую яму, без звериной головы и без камер. Остальное добавляют еврейские комментаторы XII века: Раши к Иеремии 7:31 и свод «Ялкут Шимони» воображают полого идола о семи отделениях, с телячьим лицом и жрецами с бубнами. Подробность о барабанах — игра слов: туппим, «бубны», звучит как тофет. Полторы тысячи лет отделяют запрещённый обряд от машины, которую помнят все.

Стоит сказать это сразу, потому что оно противоречит тому, что обычно читают: Молоха нет среди семидесяти двух духов «Гоетии», он не встречается ни в «Псевдомонархии демонов» Вейера, ни в «Ключе Соломона», и он не правит никаким кругом Ада, ибо круги принадлежат Данте, а Данте о нём не упоминает. Его демоническую карьеру сделали не гримуары, а литература.

Прыжок совершает Джон Мильтон в «Потерянном рае» (1667). Там Молох открывает перечень падших богов как «ужасный царь, обагрённый кровью человеческих жертв», и первым берёт слово на совете в Пандемониуме, где отстаивает открытую войну против Неба доводом отчаявшегося: если победить нельзя, пусть хотя бы их гибель досадит врагу. Мильтон пишет его сильным и недалёким, самым яростным из духов, что сражались наверху, и худшим советчиком среди них. Именно эта характеристика, а вовсе не руководство по магии, закрепляет Молоха как персонажа.

Портрет, который ходит сегодня, приходит позже. «Инфернальный словарь» Коллена де Планси (1818) вписывает его в число адских князей, а иллюстрированное издание 1863 года даёт ему гравюру Луи Ле Бретона: восседающее на престоле существо с телячьей головой и раскрытыми руками, где идол средневековых комментаторов сплавлен с демоном Мильтона. Это та же самая операция, что видна в других статьях этого каталога: рисунок девятнадцатого века становится для публики реальнее четырёх стихов, с которых всё началось.

Имя пережило своё происхождение и сменило ремесло. В двадцатом веке оно перестало обозначать бога и стало обозначать механизм: любую систему, которая требует молодых жизней в обмен на процветание. Образ, закрепивший этот смысл, пришёл из немого кино. В «Метрополисе» (1927) Фриц Ланг показывает, как Фредер видит, что машина, пожирающая рабочих, на его глазах превращается в ступенчатого идола с разверстой пастью, куда вереницей поднимаются кормящие её люди; фильм называет это имя прямо на экране. Тридцать лет спустя Аллен Гинзберг строит вторую часть «Вопля» (1956), повторяя имя как литанию против города, фабрики и денег.

С тех пор его так и употребляют, почти всегда не помня, откуда оно взялось: в экономике, в критике техники и в спорах о коллективных рисках «Молох» называет ловушку, в которой все отдают нечто ценное, потому что никто не может позволить себе оказаться единственным, кто не отдал. Это переносное употребление, которое, как ни странно, довольно близко к тому, что означал запрещённый обряд: отдать самое любимое, чтобы обеспечить урожай или город.

Остаётся археологическая почва, и она не закрыта. Каждый сезон раскопок в финикийско-пунических тофетах заново открывает вопрос, доказывают ли те урны узаконенное жертвоприношение или детское кладбище, а вместе с ним и вопрос о том, какого доверия заслуживает написанное его врагами. Молох в этом смысле образцовый случай: почти всё, что о нём принято знать, исходит от тех, кто хотел покончить с его культом.